Notice: Undefined index: o80a1 in /var/www/vhosts/chtenia.pavlovskayasloboda.ru/htdocs/plugins/content/morfeoshow.php on line 1
Иерей Димитрий Шмелев   
  



XVII Международные образовательные Рождественские чтения




ЗАГАДКА НОВОГО ИЕРУСАЛИМА ОТ ДОБРЫНИ ЯДРЕЙКОВИЧА ДО ПАТРИАРХА НИКОНА


I. АПОКАЛИПСИС XIII ВЕКА

1204 год – малый апокалипсис средневековья. Под ударами крестоносцев IV Крестового похода пал Константинополь–Царьград – христианская столица мира. Апокалиптичность этого события в том, что произошло невозможное для православного мировоззрения событие: под пятою латинской антицеркви оказался незыблемый со времен основания Второй Рим святого Константина. Этому событию по началу препятствовал даже папа Иннокентий III. По свидетельству историка Крестовых походов Г. Мишо – узнав о решении идти на Константинополь, которое было принято на совете в Заре – первом византийском городе, осажденном и взятом крестоносцами IV Крестового похода, папа снял с них благословение и угрожал им Божиим гневом. Но когда Иннокентий III узнал о падении Византийской столицы, то по свидетельству того же историка: «Глава верующих не дерзал углубляться в рассуждения о делах Божьих, ему свойственно было думать, что греки были справедливо наказаны за их заблуждения и что Провидение вознаградило пилигримов…». Еще одна цитата из Г. Мишо: «Нигде покорение Византии не произвело такой радости, как на Святой Земле. Защитники и жители христианских городов за морем, на долю которых выпали только бедствия войны, пожелали разделить счастье и славу французов и венецианцев; папский легат Петр Капуанский, посланный в Сирию Иннокентием, покинул Палестину и приехал в Грецию, где присутствием своим он оживлял ревность латинского духовенства к обращению греков, иоанниты и тамплиеры также прибыли в Грецию, которая сделалась настоящею обетованною землею, король Иерусалимский (давно уже изгнанный из Иерусалима сарацинами – Д. Ш.) остался почти одиноким в Птолемиаде».

Что же оказалось в руках у покорителей "Города городов"?

Первое то, к чему так вожделели венецианцы – основные устроители константинопольского погрома – были значительные запасы мировых финансов. До падения Византии Западная Европа не имела оборота золотых монет. Порой феодалам приходилось расплачиваться со своими вассалами дровами, а то и конским навозом.

Константинополь был также важнейшим узлом мировой торговли, связывавшим нити торговых коммуникаций государств Малой Азии, Индии и Китая, Киевской Руси с Балканскими странами и королевствами Западной Европы. Но это было не главное приобретение. К началу XIII века Константинополь стал так же Святым Градом – Новым Иерусалимом. Столь высокий статус обеспечивали ему главные христианские святыни, находящиеся в его стенах. Это и делало Византийскую империю единственной мировой христианской державой. В многочисленных церквях города находились святые мощи не только апостолов и новозаветных святых, но также и ветхозаветных пророков. Иерусалим, в котором правили мусульмане и остальная Палестина, с ее точечными владениями крестоносцев, была к началу XIII века землей только Святых Мест, но не святых артефактов, которые в течение XII столетия постепенно переместились в Константинополь. Это произошло благодаря целенаправленной политике византийских императоров, пользовавшихся, с одной стороны, формальной вассальной зависимостью латинских крестоносцев, ведших боевые действия в былых владениях империи, а с другой стороны, определенной меркантильностью «воинов Креста», часто предпочитавших материальные ценности духовным святыням. Главными же святынями, делавшими Константинополь – Царьградом, а Византийских базилевсов – вселенскими императорами были предметы, связанные с земной жизнью и смертью Царя царей – Господа Иисуса Христа.

Перечислим некоторые из них. В храме Святой Софии: плита Гроба Господня (перевезена императором Мануилом Комнином), Пелены Христовы, известные ныне как Туринская Плащаница (по описанию Робера де Клари находилась во Влахернской церкви), Дары Волхвов, орудия, которыми изготовляли Крест Господень, Древо, что на шее Христа под железом было, мраморный колодец, у которого Христос беседовал с Самарянкой. В церкви святых Апостолов: Столп мраморный, к нему же был привязан Господь. Доска каменная, на нее было положено Тело Иисуса Христа по снятии с Креста – в монастыре Пантократор. В Фаросской церкви Большого дворца: Священный Терновый Венец, большая часть Честного Креста, Орудия бичевания, Погребальные пелены, Плат Омовения ног, которым Христос вытирал ноги апостолам перед трапезой на Тайной вечери, Священное копье, которым прободен был Спаситель, Багряница, Святая Трость, Сандалии Спасителя, Святые Гвозди, Правая рука Иоанна Крестителя и его посох с Крестом, коими царей благословляли на царство, Святой Мондилион (или Святой Убрус – Нерукотворный образ Спаса), Святой Керамион (Спас на Черепице), Часть Хлеба Тайной Вечери в драгоценном ковчеге.

Этот перечень может быть дополнен еще сотнями иных чудотворных святынь, среди которых были, например, и такие фантастические, как Моисеевы скрижали Завета и одна из Иерихонских труб Иисуса Навина. Когда в 1204 г. все это сокровище легло к ногам папы Иннокентия III, он уже по-иному взглянул на позорную роль латинских крестоносцев. Правда общий триумф уничтожения православной столицы был омрачен одним досадным недоразумением: в списке святынь, представленном покорителями Константинополя папе отсутствовала важнейшая, под именем освобождения которой весь XII век в Палестину устремлялись крестоносные армии. Речь идет о плите Гроба Господня. Ее некогда обмерил и описал после I Крестового похода русский паломник игумен Даниил. В его «Хожении» начала XII века святыня была названа «лавицей». Тогда она еще находилась на своем исконном месте в Кувуклии Гроба Господня.

Новгородский летописец скорбно повествует: «И внидоша фрези в град вси и стоиша на месте идеже стояше царь греческий. И восходящу солнцу и внидоша в Святую Софию, и одраша двери, и рассекоша и амвон бяше окован весь серебром, и столпы серебряные 12, се 4 кивотныя и тябло иссекоша и 12 крестов иже бяху над алтарем и меж ими шишки, яко древа возвышающиеся выше человека и преграды алтарные меж столпы, а то все сребряно. И Трапезу чудную одраша, драгий камень и великий жемчуг, а самую не ведомо куда деша и 40 кубков великих пасе бяху пред алтарем и паникадила и святильники то все сребряно яко не можем числа исповедати, с праздничными сосудами бесценными поимаша, служебные же Евангелия же и кресты честные и иконы все одраша… Тожде все в единой Софии сказах. А Святую Богородицу, что во Влахерне идеже Святый Дух схождаше на вся пятницы, и ту одраша. Инех же церквей не может человек сказати, яко без числа…» (Первая Софийская летопись – Д. Ш.)

Обычно исследователи Константинопольского погрома акцентируют внимание на нравственной эмоциональной стороне вопиющего святотатства и варварства крестоносцев. Хотелось бы обратить внимание и на тот факт, что падение Византии было для Киевской Руси полной канонической, а стало быть, и юридической катастрофой. Русская церковь не была автокефальной. Киевские митрополиты поставлялись в Константинополе и как правило сами были греками. Все основные юридические процедуры, фиксирующие рождение, смерть, брак, наследство, мирные договоры, поставления на княжества, систему вассальной подчиненности младших старшим и даже крупные сделки с недвижимостью (граффити на стене Софийского Собора о покупке княгиней Всеволжьей земли Баяна) были облечены в форму церковной обрядности и проходили при участии духовенства.

В Константинополе была установлена латинская иерархия: «Латына же многая благая, книги, и вся уставы, и сосуды честыя, и священные ризы, и многи мощи святых в Рим отнесоша, во Царе же граде епископы своя и пресвиторы устрояша и вся быти по Римскому обычаю» (Патриаршая или Никоновская летопись – Д. Ш.). Создавшееся положение ставило перед Русской Церковью опасную перспективу пресечения законной святительской иерархии, идущей от апостолов Христовых. В противном случае нужно было подчиниться Папе. Единственный прецедент неканоничного избрания Киевским митрополитом Илариона из среды русских епископов во время войны Ярослава Мудрого с Византией в XI веке закончился печально. По восстановлении отношений с Константинополем Святитель Иларион был низложен, а новый Митрополит, грек, переосвятил после него Киевскую Софию. При всей любви к Илариону и князя, и народа (Митрополит Иларион прославлен в лике святых и считается первым русским богословом – Д. Ш.> святые церковные каноны, основанные на апостольских и святоотеческих правилах, не подлежали пересмотру.

Был еще один фактор, связанный с особенностью религиозного мышления средневекового человека. Мы, глядя на окружающие нас события, мыслим секулярно: «Так случилось» или «Так получилось». Средневековый же человек рассуждал иначе: «Тако благоволил Бог» или «Тако попустил Бог». Все это прекрасно понимал папа Иннокентий III. После ликвидации Византии, православная власть и духовенство сохранились на разрозненных территориях, подчиненных Феодору Ласкарю и Иоанну Ватацу. Взор папы обратился на огромную восточноевропейскую территорию, охваченную «православной схизмой». Усмиряя непокорных европейских князей, борясь с нарастающим под натиском мусульман ближневосточными проблемами, незаурядный понтифик открыл для себя новый политический и военный фронт. Первым, к кому он направил своего легата в 1204 г., был могущественный западнорусский князь Роман Галицкий. Произошедшую встречу церковный историк митрополит Макарий Булгаков описал следующим образом: «Посол Иннокентия III сначала старался убедить Романа в превосходстве римского исповедания пред восточным, но, встретив сильное обличение со стороны князя, думал подействовать на его честолюбие и сказал, что если он примет веру латинскую, то папа сделает его королем и покорит ему многие земли мечом Петровым. Тогда, обнажив свой меч, князь спросил посла: «Таков ли меч Петров у папы? Если такой, то он может брать им города и дарить другим. Но это противно Слову Божию, ибо иметь такой меч и сражаться им Господь запретил Петру. А я имею меч, от Бога мне данный, и пока он при бедре моем, дотоле не имею нужды покупать себе города иначе, как кровию, по примеру отцов и дедов моих, распространивших землю русскую».

Более того, когда известия о чудовищных злодеяниях западного воинства докатились до Руси, князь Роман в 1205 году вторгся в Польшу, желая полностью искоренить там ненавистное латинство, но сам сложил голову в этом походе. Это событие только укрепило папу в намерениях продолжать «Дранг нах Остен». В 1207 г. он отправляет посольство на Русь с ультиматумом уже не к одному какому-то князю, но всему русскому епископату, клиру и народу. «Хотя вы доселе были удалены от сосцов вашей матери как дети чуждые, но мы по возложенной на нас, недостойных, от Бога пастырской обязанности просвещать людей, не можем подавить в себе отеческих чувств и не заботиться о том, чтобы здравыми убеждениями и наставлениями соделать вас как члены сообразными вашей главе, чтобы Ефрем обратился к Иуде и Самария к Иерусалиму. О если бы вы захотели уразуметь и прогнав мрак от умов своих, возвратились на истинный путь и покорились учительству того, кого Спаситель наш поставил главою и учителем всей Церкви!… Но обратимся к настоящему: вот, теперь Греческая империя и Церковь почти вся покорилась апостольскому седалищу и униженно приемлет от него повеления, ужели же не будет несообразным, если часть (то есть Церковь Русская – Д. Ш.) не станет сообразоваться с целым и не последует ему?…

Посему, любезнейшие братья чада, желая вам избежать временных и вечных бед, посылаем к вам возлюбленного сына нашего кардинала–пресвитера Виталиса, мужа благородного и просвещенного, да возвратит он дщерь к матери, и убеждаем вас принять его как посла апостольского седалища, даже как нас самих, и беспрекословно повиноваться его спасительным советам и наставлениям…»

Такое вот «отеческое» слово на фоне бряцающего оружия крестоносной Европы. А за год до этого, в 1206 г. в восточной Монголии ханом ханов всей великой степью был избран Темучин, получивший тронное имя Чингисхан. Начался первый завоевательный поход монголов на Сибирь. Занятая междоусобицею Русь казалась еще внешне сильной. Но над ней и вселенским православием нависла смертельная опасность.


II. МИССИЯ ДОБРЫНИ ЯДРЕЙКОВИЧА

Знали ли на Руси до падения Константинополя о надвигающейся катастрофе? В Константинополе был так называемый «русский убол», где проживали русские паломники и гости. Влиятельные русские князья находились в тесных отношениях с византийскими императорами, обменивались посольствами, вели переписку, совместно боролись с половцами. Примером могут служить отношения Киевского князя Ростислава, Галицкого Ярослава и Мануила Комнина, выше упомянутого Романа Галицкого и императора Ангела Комнина III. О династическом кризисе начала XIII в., разрешить который попросили «помочь» крестоносцев, на Руси был известен. Наиболее осведомленными в византийских событиях оказались новгородцы. Самый подробный перечень святынь, находящихся в храмах предпогромного Царьграда, оставлен нам новгородским боярином Добрыней Ядрейковичем. Его «Хожение» с величайшим благоговением описывает святыни, украшения церквей, иконопись, предания, некоторые чинопоследования и даже церковное устроение (количество и организацию духовенства и его содержание). Описание Добрыни относится к 1200 г. Подробное описание Константинопольского разорения и того, что ему предшествовало, мы также находим в новгородских летописях. Есть мнение, что это описание тоже восходит к Добрыне Ядрейковичу, бывшему свидетелем трагедии 1204 года.

На основании «Жития Варлаама Хутынского» и новгородских летописей о Добрыне можно сказать следующее. Он был сыном воеводы Ядрея, погибшего в несчастном походе на Югру. Ядрей относился к знатному и богатому новгородскому боярскому роду. Дед Добрыни Прокша принял монашеский постриг под именем Порфурия. И сам Добрыня Ядрейкович был человеком благочестивым и являлся любимым духовным чадом святого Варлаама Хутынского. Отличие новгородского боярства от боярства (баронства, рыцарства) южной и северо-восточной Руси было в том, что являясь мощной военной силой, оно стяжало богатство не только бранной службой князю (чего новгородцы меньше всего любили – Д. Ш.), но и участием в значительной доле европейской торговли. Именно новгородцы могли быть лучше всех на Руси информированы о том, как начавшийся в 1202 г. во Франции IV Крестовый поход для освобождения Иерусалима от сарацин был «перепрофилирован» венецианцами. Венеция – это «уолл-стрит» средневековья, исконно враждовавший с Византией. Сначала дож Дандоло склонил крестоносцев, не имеющих средств заплатить за перевоз в Палестину, разгромить христианский город Зару. А затем весной 1203 г. на совете было принято решение отправить флот «армии Креста» в Константинополь, чтобы «помочь» царевичу Алексею, изгнанному из Византии, занять престол. Новгородские торговые гости, находившиеся в Венеции и Константинополе вполне могли наблюдать эту двухлетнюю «мутацию» взглядов воинства, призванного спасать святые места Палестины. Но был еще один фактор, отражение которого мы не найдем ни в одном историческом документе. Направить Добрыню в Царьград мог преподобный Варлаам Хутынский, извещенный о его грядущем падении Свыше. Одной из благодатных черт преподобного, согласно его жития, была прозорливость, т. е. способность видеть грядущие события, открытые Богом. Житие святого ставит перед учеными загадку. Преставляясь Богу преподобный передает свой монастырь вернувшемуся из Царьграда Добрыне Ядрейковичу – будущему новгородскому архиепископу Антонию. Но дата смерти преподобного 6 ноября 1193 года не соответствует дате возвращения Добрыни более, чем на 10 лет. Церковное сознание этого разночтения несколько не смущает. Ответы тут могут быть как мистические, так и уточненно хронологические. Важно другое, великий святой оказывает боярину неслыханную честь: передает свое детище, основанную им обитель. Что же совершил Добрыня? Процитируем по IV Новгородской летописи: «В лето 6719. Исперва не хотя злодеи добра, зависть возложи на архиепископа Митрофана с князем Мстиславом и не даша ему правитися и ведоша его в Торонепец, он же то все прия с радостию, якоже Иоанн Златоустый и Григорий Акраганьский, тую же восприя печаль славя Бога. Тогда же было пришел прежде изгнания Митрофана архиепископа, Добрыня Ядрейкович из Цареграда и привезе с собою Гроб Господень, а сам пострижен на Хутыни у Святого Спаса. И волею Божиею возлюби его князь Мстислав и вси новгородцы и послаша его на Русь ставиться и прииде поставлен архиепископ Антоний и сотвори палату Митрофаню во имя святого Антония».

Приведем и другую летопись, более позднюю, «Патриаршую, или Никоновскую летопись» (Летописный свод XVI века, принятый Патриархом Никоном как официальный свод Русской истории): «Новгородцы же с князем своим Мстиславом Мстиславовичем излюбили себе инока Антония, постриженника Хутынского сей убо Антоний еще прежде изгнания Митрофана епископа ходи в Царьград, и принесе с собою изо Царьграда Гроб Господень, и поехаша его в Киев к митрополиту ставитися в епископы. Того же лета прииде Антоний в Новгород, поставлен в епископы Матфеем, митрополитом Киевским и всея Руси».

Забегая вперед, чтобы несколько охладить сенсационность сообщения для тех, кто впервые читает о подвиге Добрыни, отметим, что и светская, и церковная историография весьма спокойно относится к вышеприведенному факту. Первая выдвигает версию, что Добрыня привез мерную ленточку с обмерами Гроба Господня, какие во множестве привозили паломники. Митрополит Макарий Булгаков считал, что это, возможно, какая-то часть камня Гроба Господня. Для того чтобы показать, что Добрыня совершил нечто чрезвычайное, следует обратить внимание на уникальность его назначения на Новгородскую архископию. В Новгороде незаконно, по навету низлагается архиепископ Митрофан. Если обратиться к хронологической таблице русского епископата «Архиереи Русской Православной Церкви (конец Х–сер. XIII в.)» ("История Русской Церкви" митрополита Макария. Т. 2. – Д. Ш.), то становится ясно, что поставлял его на новгородскую кафедру тот самый митрополит Матфей, к которому новгородцы прислали ставится чернеца Антония, постриженника Хутынского, вчерашнего боярина Добрыню Ядрейковича. Новгородская Архиепископия – вторая по значению после Киевской митрополии кафедра в домонгольской Руси. Ее территория превышала размеры многих европейских государств, и чтобы поставить на управление ею вчерашнего чернеца нужны были обстоятельства более серьезные, чем новгородские смуты, возникавшие порой по несколько раз за год. Такое поставление прямо противоречило 17-ому правилу Двухкратного собора 861 г., которое гласило, что «…Впредь никто из мирян или монахов не был вдруг возводим в достоинство епископства, но чтобы каждый предварительно был испытан в церковных степенях» (Соколов Н. Н. Избрание патриархов в Византии – Д. Ш.). Епископ – хранитель церкви. Именно с такого рода подвигом столкнулся Киевский Митрополит Матфей, когда перед ним предстал Добрыня–Антоний, выхвативший из рук латин главную святыню христианства. Как он сделал это? Златом или булатом? Как провез ее через враждебные государства и половецкие степи в далекий Новгород, недостижимый для бронированных полчищ псевдохристиан, нам неизвестно. Теперь в противостоянии с Римом Киев имел главный аргумент, потому что «Тако благоволил Бог». Последствия этого события сказывались на протяжении столетий в жизни страны, получившей загадочное название – Святая Русь.


III. НАСЛЕДИЕ СВЯТИТЕЛЯ АНТОНИЯ НОВГОРОДСКОГО

В 1211 году архиепископ Антоний был поставлен на новгородскую кафедру. А в 1214 году происходит серьезное вторжение латинства на земли Южной Руси, носящее признаки не межкняжеских усобиц, а религиозной войны. венгерский король Андрей захватил Галич и в том же году писал папе: «Да ведает ваше святейшество, что бояре и народ Галицкие, нам подвластные, униженно просили нас дать им в царя сына нашего Коломана, обещаясь пребыть навсегда в повиновении святой церкви Римской»… Православные епископ и священники были изгнаны, а церкви стали переоборудоваться в костелы. Кто же выбил врагов из Галича и восстановил православие в городе? Тот самый новгородский князь Мстислав, прозванный Удалым, который «излюбиша себе инока Антония». Из летописных источников известно, что Антоний заложил несколько церквей в Новгороде, в 1219–1220 гг. был переведен на Перемышльскую кафедру, в 1225–1228 гг. вновь занимал архиепископскую кафедру в Новгороде, затем ушел в Хутынский монастырь «по своей воле», где и почил в 1232 г.

Интересные археологические открытия, относящиеся ко времени Добрыни-Антония, сделаны в Софии Новгородской. В результате исследований, проведенных Г. М. Штендером, было установлено, что главный престол Софийского собора в первой четверти XIII века подвергся переделке. Были обнаружены пять столпов опор под отсуствующую каменную трапезу. При этом сама трапеза после переделки получила размеры 175*98 см. Этот размер в точности соответствует длине и ширине погребального ложа Спасителя, «лавице», описанной в начале XII века игуменом Даниилом: «в длину 4 лакоть, а в ширину 2 лакти, а возвыше полулакти». Кроме этого в 1950 г. М. К. Каргером в западном конце южного нефа было обнаружено каменное основание некоей конструкции предположительно каменной сени на квадратных столбиках размером 2*2 м. Г. М. Штендер предположил, что это княжеский митаторий, но Т. Ю. Царевская в своей работе «О цареградских реликвиях Антония Новгородского» сопоставляет это место с неоднократно и особым образом упоминаемым в архиерейском чиновнике Софийского Собора Гробе Господнем. Приведем большую, но чрезвычайно важную цитату из ее работы с исследованием текста Софийского чиновника: «Так, в вечерней службе в Неделю накануне Великого Поста святитель (т. е. новгородский владыка – Д. Ш.) знаменуется на всходе у Спасова образа (всходом называли вход из паперти в собор – Т. Ц.) и у Пречистой на столпе и у Гроба Господня и у Спасова образа над Господним Гробом…». В субботу первой седмицы Великого Поста: «…и пришед святитель в Корсунскую паперть со свечею и идет к создателям и творит прощение и знаменуется у гробов создательских (т. е. строителей храма, князей Владимира и Анны – Т. Ц.). И вшед в Церковь святыя Софии святитель и пришед ко Гробу Господню, сотворь прощение и целует Гроб Господень, и от Гроба входит в придел Иоакима и Анны, и у раки Никиты епископа творит прощение». Заметим, что все перечисленные святыни занимают южную. (т. е. правую) половину собора. Перед вечерней Великого Пятка в XVI–XVII вв. святитель с собором и диаконами входил в храм через южные врата, от храма Входа в Иерусалим, а затем кадил Гроб Господень, после чего этот Гроб взимался и переносился на середину церкви. При этом имелся в виду именно одр, так как плащаницу, лежащую на нем «Чиновник» отмечает отдельно. После полунощницы Великой субботы одр Гроба Господня относили от царских врат на «уреченное место». Из приведенных маршрутов святителя возникает предположение, что это «уреченное место» находилось где-то в западной части, правее входа из Корсунской паперти в собор, приблизительно напротив придела Иоакима и Анны с мощами епископа Никиты. Но именно здесь М. К. Каргер обнаружил каменное основание». Здесь мы сталкиваемся с древнейшим описанием чинопоследования погребения плащаницы, как теперь называют, в Великую Субботу. Происхождение этот чин ведет из Новгорода, где в древности использовалась подлинная святыня. Литургические чинопоследования являются самой верной археологией, они не могут возникать на пустом месте, или что еще более немыслимо, копироваться у враждебных Православию вероисповеданий. В подтверждение вышесказанного приведем слова исследователя А. Л. Баталова: «местом появления изобразительного символа Св. Гроба становится в истории нашего богослужения именно чин Погребения на утрени Великой субботы. Пока наиболее ранней фиксацией его появления остается новгородский архиерейский служебник 1540 г.».

Сама же Т. Ю. Царевская несмотря на приведенную фактологию делает вывод, что Добрыня привез бемберековую ленточку – меру Гроба Господня, на том основании, что наиболее ранняя опись Софийского собора 1635–1646 гг. (!!!) не упоминает никакой каменной плиты, но упоминает ларец рейнской работы с лежащей в нем мерной лентой. О том, почему после нескольких столетий, среди которых были и походы на Новгород московских великих князей, и шведская оккупация Делагарди не стоило искать в софийских описях святыни архиепископа Антония поговорим позже. Но есть действительно важные вопросы, на которые нужно попытаться дать ответ. Во-первых, мы имеем как бы два Гроба Господня: один – каменная трапеза главного престола Новгородской Софии, переделанной во времена Добрыни–Антония, тут датировка достаточно точная благодаря идентификации кирпича основания престола. Второй – тот, что лежал в Софийской «Кувуклии» обнаруженной Каргером в западной части храма. Он датируется XII веком, т. е. доантониевским периодом (хотя точной мотивацией этой датировки автор пока не располагает – Д. Ш.). Напомним описание Гроба Господня игуменом Даниилом: «И яко влезуче в пещерку ту дверцами малыми и на десней руце есть яко лавица засечена в том же камени пещернем и на той лавице лежа тело Господа нашего Иисуса Христа. Есть ныне лавица та святая покрыта досками мрамореными. Суть на строне проделана оконца 3 кругла и теми оконци видится святый тот камень и туде целуют вси христиане». Примерно так выглядит в настоящее время место положения в Гроб Божией Матери в крипте Успения Богородицы в Гефсиманскии садом. Подобное изображение Святого Гроба встречается на средневековых миниатюрах. Для паломников последующих времен и облицовочные плиты, и «трансенна» с отверстиями являлись частями Святого Гроба. Поэтому и встречаются в различных описаниях каменные доски, именуемые частями Гроба. У самого Добрыни Ядрейковича встречаем в его «Хожении» два таких описания. Первое в самом начале: «Преже поклонихомся святой Софии и пресвятаго Гроба Господня две досце целовахом и печати гробныя…». Второе – в середине: «…Во притвор же за великим алтарем вчинены во стене Гроба Господня верхняя доска и посох железен…». В Ипатьевской летописи сообщается, что в 1134 г. в Новгород «в 14 день в ее же лето принесена была доска оконечная Гроба Господня Дионисием послал бо бе Мирослав». Поэтому святынь в Новгородской Софии действительно могло быть две. А возможно это была одна святыня, но в разное время по–разному использовавшаяся. Все вышеперечисленное нисколько не умаляет заслуги святителя Антония, канонизированного в лике русских святых и создавшего в Новгородской Софии уникальный комплпекс святынь (им привезен был так же воздвизальный крест с частью Древа Креста Господня, мощи святых) с чинопоследованиями, восходящими к традиции Софии Константинопольской, о чем убедительно говорит литургический анализ чиновника XVI в. Э. А. Гордиенко в работе «Часовня Гроба Господня в Софийском Соборе». Новый Иерусалим с берегов Босфора переместился на берега Волхова. В этом контексте приезд к молодому новгородскому князю Александру Ярославовичу Гальда и Гемонта, легатов папы Григория IX с неудачной попыткой склонить его в латинскую веру, нашествие шведов Ярла Биргера, носившее все черты классического крестового похода, закончившейся Невским избиением 1240 года, последовавшая за этим битва с тевтонскими рыцарями на Чудском озере в 1242 г. приобретают совсем иной смысл.

Дипломатическая линия Александра Невского в отношении Орды получает свое основание. Ценой семейного конфликта с братом Андреем, а затем и с сыном, Александр Ярославович не допускает военного похода татар на Новгород. Ведь он – хранитель Святого Гроба. Принимая ярмо монголов, не посягавших на веру, сражаться с латинами, требовавшими подчинения папе, – итог этой политики привел перед самой кончиной Невского к результату, имеющему вселенское значение. В Орде была организована православная Сарская епархия, у татар появились первые христиане (среди которых есть канонизированные святые), монголы стали союзниками своих русских вассалов в борьбе с западом. В 1261 году татарский воевода Нагай пришел на помощь греческому императору Михаилу Палеологу, латины были изгнаны из Царьграда. Византийская империя была восстановлена. Распространяться же о нахождении Св. Гроба было невыгодно - как папам, для которых нахождение святыни у «недобитых схизматиков» было тяжелым поношением, так и для русских, которые собственною кровью оплачивали верность Православию и вверенной им Богом святыни. С течением столетий это тайное знание стало, по–видимому, прерогативой новгородских архиепископов и митрополитов издревле носивших белый клобук, ставший впоследствии патриаршим. До прочного объединения в единое государство, авторитет новгородских святителей сыграл очень важную роль в критические моменты истории русской церкви. Это и митрополит Иона, поддерживавший, показавшуюся многим сомнительной, автокефалию московских митрополитов в момент падения греческого православия на Ферраро–Флорентийском Соборе. Это и святитель Геннадий Новгородский - первый обличитель ереси жидовствующих, и создатель полного свода Библии. И, наконец, слова «Третий Рим» псковского старца Филофея также изошли из земель Новгородской епархии.


IV. ИЗ НОВГОРОДА В МОСКВУ

Какие следы новгородской святыни архиепископа Антония мы можем найти в письменных источниках?

В корпусе русских летописей о ее привозе на Русь, помимо Новгородской I, IV, Софийской летописей, упоминает Патриаршая, или Никоновская летопись. Также это событие отражено и изображено в Лицевом летописном своде, на одной из 16.000 миниатюр, где изображен Добрыня–Антоний, везущий плиту (не ленточку!) Гроба Господня. Рассмотрим происхождение этих летописей.

В предисловии к Патриаршей, или Никоновской летописи Б. М. Клосса читаем: «Никоновская летопись представляет собой обширную компиляцию, в которой использованы различные местные летописцы, древние повести, сказания, жития святых, записи народного эпоса, архивные документы. Целый ряд известий носит уникальный характер и дошел до нашего времени только в составе этой летописи. Но необходимо учитывать, что используемый материал подвергся в Никоновской летописи существенной литературной и идеологической обработке. Составитель редактировал летописный текст в духе официальной государственной доктрины 20–30 гг. XVI века, отстаивал имущественные интересы церкви, проводил идеи союза светской и духовной власти… Изучение стилистических особенностей редакторской работы над текстом Никоновской летописи убеждает в том, что составителем летописного свода являлся глава Русской Церкви того времени – митрополит Даниил Рязанец (1522–1539)… В конце 1550-х гг. летописный свод митрополита Даниила (каковым в сущности и является Никоновская летопись) был соединен с материалами официальной историографии. С митрополичьего летописца была снята копия, которая была дополнена по Воскресенской летописи и Летописцу начала царства (редакция 1556 г.), так образовался Патриарший список… Рукопись (одного из вариантов этого списка – Д. Ш.) середины XVII века написана специально для патриарха Никона (и впоследствии дала название всей летописи)». Если мы обратимся к концу 1550-х годов, когда свод митрополита Даниила был дополнен, в духе столь красноречиво описанной Б. М. Клоссом «идеологической» линии, то перед нами встанет фигура великого церковного и государственного деятеля – митрополита Московского и Всея Руси Макария.

Обратимся к фундаментальному исследованию Архимандрита Макария (Веретенникова) «Жизнь и труды святителя Макария, Митрополита Московского и Всея Руси». Автор указывает, что наиболее полное известие о первосвятительской интронизации митрополита Макария содержится именно в Никоновской летописи. С митрополитом Даниилом Рязанцем, которого Максим Грек называл «доктором Христова закона», святитель связан непосредственно. – Митрополит Даниил поставил Макария архиепископом Великого Новгорода и Пскова в 1526 г., где проходило его служение до 1542 г., после чего он был избран в митрополиты Московские, то есть святитель Макарий служил по тому самому, Новгородскому архиерейскому чиновнику, или по его более древнему прототипу, в котором поминался Гроб Господень. В работе архимандрита Макария (Веретенникова) мы находим указание на то, что Новгородский летописный свод, составленный не ранее 1539 г., являлся владычным сводом святителя Макария. По поводу Лицевого летописного свода, где изображено привезение на Русь Гроба Господня, исследователь приводит мнение О. И. Подобедова: «…первые три тома Лицевой летописи по своей идейной направленности и по своим стилистическим признакам могут быть связаны с мастерской митрополита Макария. Миниатюры Макарьевской школы всеми исследователями единодушно признаются лучшими из всего множества книжных миниатюр, выполненных в середине XVI века». Таким образом, митрополит Макарий имеет прямое отношение ко всем вышеперечисленным письменным источникам, где поминается привезенная Добрыней–Антонием святыня.

Ранее упоминалось об особой роли и статусе новгородских святителей. Личность новгородского архиепископа Макария, ставшего Московским митрополитом, заслуживает особого рассмотрения.

С именем Макария связана первая, так называния «счастливая», половина царствования первого самодержца–государя Иоанна IV. Приведем несколько цитат из книги архимандрита Макария: «В псковском Спасо-Елизаровом монастыре в начальные годы новгородского периода святителя Макария подвизался старец Филофей, выдающийся мыслитель Древней Руси, осмысливший положения и значение тогдашней Москвы как Третьего Рима». Святитель Макарий был сторонником сильной государственной власти, которая должна защищать Церковь, имея повиновение перед духовной властью. Святитель деятельно заботился об укреплении власти молодого государя. В этом отношении он продолжал усилия преподобного Иосифа Волоцкого. Положительное влияние богомудрого Главы Русской Церкви на молодого царя отмечают исследователи. Так, С. В Платонов пишет о царе: «Способный и умный юноша охотно и легко поднимался на высоты Макарьева миросозерцания и вместе с литературными знаниями усвоил себе и национально-политические идеалы, которым веровала окружавшая митрополита среда». Другой автор пишет: «Будучи по сану главы русской Церкви духовным советником и наставником Ивана Грозного, Макарий использовал все свое влияние на молодого Великого князя для воспитания его в духе созданных тогдашней публицистикой политической теории о самодержавной власти Русских государей». Отмечая решающую роль Церкви, особенно в период малолетства первого русского царя, Г. Ю. Виппер говорит: «…Если монархия в Москве спаслась от крушения, не потерпела ущерба от «вельмож», на манер Польши, то она в значительной мере обязана была этим своей могущественной союзнице – Церкви». По мнению Н. Воейкова, в этом заслуга, прежде всего, митрополита Макария. Добавим, что, по мнению Б. А. Успенского, составителем первого на Руси чина помазания на царство был митрополит Макарий. Исследователь отмечает, что отличием русского чинопоследования от Византийской и Западной практики является предшествие венчания помазанию, причем помазание в точности повторяло чин Миропомазания при таинстве Крещения, тогда как в Византии и на Западе помазывали только главу. Это и еще целый ряд литургических особенностей делали русский чин в богословском осмыслении именно Крещением на Царство, где монарх поставлялся на крестоношение. Ближайшей исторической аналогией подобного богословского осмысления является, по мнению историка, помазание Пипина Короткого Меровинга, последнего православного государя Франции.

Сейчас принято говорить об идее «Третьего Рима» – «Второго Константинополя» с известным скепсисом, как о форме некоего государственного самозванства.

Меж тем идея эта вышла не из великокняжеской среды, а из среды русской святости. Московские Великие князья выступали лишь учениками, хорошими или худыми. Сутью этой идеи были не самозванство и самосвятство, чуждые церковной среде, а констатация некоторых Богом данных составляющих: сохранение церковной чистоты православного вероучения, борьбы с ересями, наличие святых подвижников и чудотворцев, самодержавная (т. е. не зависимая от внешних и внутренних воздействий) власть благочестивого православного государя, способного противостоять натиску иноверцев и защищать душеспасительную православную веру. Последнее свидетельствует о том, что главные цели Третьего Рима лежали не в области земной жизни. Благосостояние народа, валовый национальный доход и пр. не были приоритетными задачами такого государства. Божественным же свидетельством этого нравственного курса были осязаемые святыни, связанные с земной жизнью и кончиною Господа Иисуса Христа за спасение всего рода человеческого (вспомним Цареградский список реликвий). Вверить на хранение их мог только сам Бог. Существование такой империи имело общечеловеческое вселенское значение.

Учитывая все это митрополит Макарий не мог не сообщить молодому Государю о хранимой в Новгородской Софии общехристианской святыне. И подтверждает это факт, на первый взгляд, абсолютно перечеркивающий все то благое, что должен был усвоить Грозный Царь от своего учителя. Относится он ко второй, «ужасной», половине царствования Иоанна IV. Семь лет спустя кончины святителя Макария, в 1570 г. состоялся Новгородский поход московского царя. Для тех, кто считает Иоанна Васильевича просто веселым злодеем, в этом походе не произошло ничего странного. По донесениям некоего Петра–Волынца о том, что существует грамота, подписанная новгородским архиепископом Пименом и лучшими горожанами к польскому королю о передаче в его руки Новгорода, царь учинил розыск и данную грамоту нашел. 2 января 1570 г. войска являются под Новгород, окружают его, и в Новгороде начинается страшное избиение, причем избивают в первую очередь новгородское духовенство и монашество, - сам владыка Пимен был низложен и подвергся страшному поруганию. Из Софийского Собора забрали ризницу и все церковные вещи. Но архиепископ не являлся светским правителем Новгорода, ему не подчинялись войска, и передать город врагу он не мог. Больше похоже, что новгородское побоище имело в уме Царя некую серьезную религиозную подоплеку, и таковой вполне могла стать попытка, хотя и в замыслах, со сдачей Новгорода передать католикам софийскую святыню. Ведь когда Иоанн Грозный после Новгорода пришел во Псков, то хоть и разорил город, но духовенство демонстративно не тронул. Все эти события описывает Псковский летописец. Странно так же то, что уже после описания Новгородского разгрома и Псковского разорения 1570 года, он, нарушая хронологию, дает сообщение под 1548 годом о разграблении Софии Новгородской Иваном Васильевичем и братом его Георгием: «и не ведомо как уведа казну древнюю сокровену в стене создателем святыя Софии Премудрости Божия князя Владимира Великого, и не ведомо бысть о сем никем, ниже слухом, ниже писанием. И тогда приехав нощию и начат пытами про казну ключаря софийского и пономаря, и много мучив их не допытася, поне же не ведаху и прииде сам князь великий на всход, куда восхождаху на церковныя палати, и на самом всходе, на правой стране, повеле стену ломати, и просыпася велие сокровище, древние слитки в гривну, и в полтину и в рубль, и насыпав возы и посла к Москве». Возможно, это событие произошло не в 1548 году, а во время опустошения 1570 г. Но в любом случае, искать после этого в описях ризницы Софийского Собора, как делает это Т. Ю. Царевская, древнюю святыню не стоит. Она должна была переместилась в Москву из мятежного Новгорода. Свидетельствует об этом следующее. При Иоанне IV центральные соборы Кремля, Красная площадь, храм Покрова на Рву (собор Василия Блаженного) усвояют себе Иерусалимские смысловые образы (см. М. П. Кудрявцева «Москва – III Рим» – Д. Ш.). В царствование сына Иоанна IV, царя Феодора Иоанновича, при его советнике Борисе Годунове в Успенском Соборе Кремля появляется подобие Софийской Кувуклии. Сам Борис Годунов, став царем, был озабочен созданием на месте Кремлевских соборов гигантского Храма Святая Святых, который должен был представлять копию Храма Воскресения в Иерусалиме. Для покрытия главной святыни будущего Храма Гроба Господня была создана немыслимая по стоимости златокованная плащаница, которую исследователь Баталов А. Л. реконструирует, как «саркофаг, на крышке которого, видимо, находилась рельефное изображение Тела Спасителя, а в его торцах стояли статуи ангелов, вылитых согласно Пискаревскому летописцу, в соответствии с евангельским текстом: «единого у главы, а единого у ногу». Все это было изготовлено в меру настоящего Гроба Господня. Плащаница погибла во время польской оккупации Москвы, но описи Московского Успенского собора фиксируют меж 1611 и 1620 годом Гроб Господень в Успенском Соборе. А. Л. Баталов в работе «Гроб Господень в сакральном пространстве русского храма» пишет: «…образ Гроба Господня, появившийся позже, вероятно, одновременно с введением соответствующей службы Великой Субботы, был связан с новгородской традицией, его связь с Гробом Господним Бориса Годунова несомненно существовала». Ключевым здесь является то, что в Успенском Соборе появляется новгородское чинопоследование Великой Субботы. Возникновение чинопоследования, тем более уникального в главном Соборе России, должно было иметь под собой какую-то причину. В другом месте Баталов пишет: «Гроб Господень стал в Успенском соборе не только богослужебным предметом, но и приобрел значение самостоятельной реликвии, который было отведено особое место в сакральном пространстве собора. При этом он обладал и богослужебной функцией. Устав службы во время Четыредесятницы в московском Успенском соборе показывает, что именно этот Гроб использовали на вечерне в Великий Пяток и на утрени Великой Субботы, перенося его торжественно из кивория к Царским дверям. Этот устав 1630-х гг. свидетельствует о постоянном значении этой реликвии как Гроба Господня и вне страстных служб». Несмотря на все вышесказанное, Баталов считает Гроб только подобием, или мерою Иерусалимского. Но церковные уставы беспричинно не меняются. Примером тому может служить «Сказание о перенесении срачицы Господней в царствующий град Москву». Когда в 1625 году персидский шах Аббас подарил государю Михаилу Федоровичу взятую им в Грузии Ризу Господню, то Патриарх Филарет, исследовав ее происхождение, испытал святыню на чудотворение: «повеле Спасскому архимандриту Новаго монастыря Иосифу и священницем и дьяконам тоя срачицу с казенного двора и послати по болящим…», убедившись, что больные исцеляются: «…взяша срачицу Господню и несоша в соборную церковь Успения Пречистыя Богородицы и положена в ковчег злат и постави на Гробе Господне и отрезаша у ней две части. Единую убо положиша в ковчег и тое ношаху из Соборной церкви по всем болящим, а другую в крест. Той же крест бысть у государя в верху. В соборной же церкви быта многая исцеления различными недуги приходящим с верою. Патриарх же Филарет повеле Крутицкому митрополиту Киприяну сложити стихиры и канон и уставиша празднество, марта в 27 день». Вот пример того, как обретенная святыня порождает богослужебное чинопоследование, сначала локальное, связанное с местом события, – а затем и общецерковное. Праздник Ризоположения знаменовал собой еще и следующий смысл. – При всей слабости московского государства, едва начавшего подниматься после разорения Смутного времени, и в царствование кроткого и благочестивого государя Михаила Федоровича, Господь наделяет град Москву величайшей святыней христианства – Своею Честною Ризою. На Руси к этому времени уже имелись части Честного Животворящего Креста Господня, один из святых Гвоздей, святыни, связанные с земной жизнью Божией Матери, части мощей святых апостолов, Иоанна Предтечи, многочисленные мощи святых. Поток святынь в Москву из оккупированных турками земель восточных Патриархатов в XVII веке значительно усилился. Восточные иерархи приезжали в Москву просить государей и патриархов о материальной помощи для откупа у турецких султанов, и привозили все новые и новые драгоценные дары. К середине XVII века богоспасаемый град Москва обилием храмов и находящихся в них святынь напоминал Царьград конца XII века. Венчал же список реликвий находившийся в Успенском соборе Кремля Гроб Господень с лежащей на нем Ризой Господней.


V. БРЕМЯ ПАТРИАРХА НИКОНА

Святейший Патриарх Никон был еще одним великим деятелем Русской истории, который не мог не знать о существовании на Руси великой святыни. Его жизненный путь имеет много удивительных параллелей с жизнью святителя Макария, первой и важнейшей из которых являлось то, что до своего московского первосвятительства Никон занимал Новгородскую митрополичью кафедру. Он держал в своих руках чиновники XVI и XVII веков, упоминавших Гроб Господень. Посетивший новгородскую Софию вскоре после Никонова святительства, архидиакон Павел Алеппский в своем «Путешествии Антиохийского Патриарха Макария» пишет: «В правом ее углу есть место наподобие Гроба Господа Христа в Иерусалиме, покрытое пеленами, где непрестанно горят (лампады) и свечи». В том, что после разорения Иоанна Грозного в Софии существует святое место наподобие гроба Христа, нет ничего противоречивого. Вызванные появлением святыни в начале XIII века богослужебные чинопоследования просуществовали сотни лет, прочно вошли в богослужебную практику Собора и не могли быть уже отменены деянием Ивана Васильевича. Тем более, что о подлинном смысле его знали единицы. Ныне такое место есть почти в каждом православном храме, но во времена митрополита Никона оно было только в Новгороде и Москве.

Обратимся к одному из заключений А. Л. Баталова: «В XVII столетии уже московский Успенский собор и его устав, а не Новгород, становится источником распространения новгородского по своему происхождению чина Погребения и подобия Гроба Господня. Образ Святого Гроба получает почти повсеместное распространение уже в XVIII столетии».

Вторая параллель: связь Никона с Патриаршей летописью, которой даже было усвоено его имя. Идейная линия московских святителей, духовно выпестовавших самодержавие и утверждавших линию симфонии властей, отмеченная Б. М. Клоссом, как характерная особенность этого свода, ярчайшим образом проявилась именно в жизненном подвиге Патриарха Никона. Главным же сходством святительства Митрополита Макария и Патриарха Никона было то, что в отношениях молодого царя Алексея и умудренного патриарха как бы повторялась история взаимоотношений молодого великого князя Иоанна и святителя Макария. Государи оказались менее стойки к влиянию человеческой славы, чем их духовные наставники. Как и Иоанн Васильевич после триумфа Казанского и Астраханского взятий, успешного начала Ливонской войны, так и Алексей Михайлович после первоначального успеха Польской кампании, когда под контроль России попала огромная территория, менее был склонен слушать духовные наставления предстоятеля церкви, чем своих военных соратников бояр.

Опять повторялась древняя история царя Саула и пророка Самуила. Тем не менее, итоги правления царей Грозного и Тишайшего («Тишайший» – это титул византийских василевсов, а не черта характера Алексея Михайловича), отличаются кардинальным образом, причем не в пользу последнего. Иоанн Васильевич принял на свои плечи ношу ни до него, ни после него никем не носимую. Из княжества он создавал Царство, - и не просто одно из европейских королевств, а единственный мистический III-й Рим – Новый Иерусалим. Склонные к резне и заговорам – бояре, многие из которых были Рюриковичами, вовсе не стремились к новому порядку вещей, где пред царским сапогом все, наравне с крестьянами и холопами, должны были стать просто толпой Ивашек и Микиток. Но политическая задача правления Грозного, хотя и страшною ценою, была решена.

Г. Штаден, как и иные иностранцы, расписывающий ужасы правления Ивана IV, тем не менее подытоживает: «Хотя всемогущий Бог и наказал Русскую землю так тяжко и жестоко, что никто и описать не сумеет, все же нынешний великий князь достиг того, что по всей Русской земле, по всей его державе – одна вера, один весь, одна мера! Только он один и правит! Все, что ни прикажет он, – все исполняется; и все, что запретит, – действительно останется под запретом. Никто ему не перечит: ни духовные, ни миряне. И как долго продержится это правление – ведомо Богу-Вседержителю!». На создание православного самодержавного Царства Грозный был призван Церковью, и сама она в полной мере испытала на себе его тяжелую руку.

Приняв византийские нормы, Иван Васильевич принял на себя не только роль защитника церкви, но и ее правителя. Эта модель была подсказана историей II-го Рима в лице не лучших ее императоров. Особенно проявилось это в послемакариевский этап правления Грозного, когда наметившаяся симфония властей была разрушена государем, покорившим три царства. Церковь ответила мученичеством, которое, как высшая мера христианского подвига, сразу выявило главный изъян избранной модели. Внутриполитические итоги правления Грозного до революции 1917 г. в русском правящем слое не оспаривались никем и никогда (разве только декабристами).

Показателен пример времен правления молодого царя Михаила Федоровича: когда расправившие плечи после преодоления Смуты бояре, пользуясь молодостью царя, попытались организовать новую семибоярщину, но вернувшийся из польского плена Патриарх Филарет (бывший боярин Грозного – Феодор Романов) быстро объяснил им права и обязанности своего сына Михаила по отношении к ним, исходя из реалий правлений Иоанна IV. Семибоярщина не состоялась. Но в отношении царской власти и церкви пагубная тенденция только усугублялась.

В годы правления Алексея Михайловича совершилось все то, в чем обвиняют его сына Петра. В 1648 году принимается Соборное уложение, по которому бояре из монастырского приказа управляют церковью, назначают наместников монастырей и настоятелей храмов. Письмом от 14 июля 1649 г. к Киевскому митрополиту Сильвестру (Коссову) Алексей Михайлович вызывает с Украины первых справщиков церковных книг. Заметим, что Никон тогда не был Патриархом. К моменту его патриаршества царь (фактически его боярское окружение) полностью вершил все церковные дела. Однажды государь повелел побросать в реку опоздавших на церковную службу подчиненных. Но таких «прещений» не накладывают и епископы.

«Церковь как департамент государства» – эта формула говорила о том, что у государства появились какие-то иные, более «высшие», чем стяжание подданными царства небесного, цели. При Грозном до этого никто еще не додумался – вспомним икону «Церковь воинствующая». Поэтому и статус Патриарха был не велик – государственные сановники спокойно вваливались в покои Патриарха Иосифа, зачастую не предупреждая первоиерарха о своем визите.

Никон долго сопротивлялся своему избранию, но когда был избран, постарался сделать все, чтобы исправить создавшееся положение. Именно этим стремлением, а не гордыней, было вызвано требование к царю и его подчиненным, повиноваться в вопросах духовных.

Сейчас в мире все перепутано, люди, даже считающие себя церковными, понимают только одно слово «власть», не отличая духовную от светской. Часто такие христиане приводят ребенка на исповедь, говоря: «Батюшка, накажите его, он нас не слушает». Попробуем объяснить. Если вы захотите вступить в церковный брак с сестрой, то духовенство вам не отрубит голову, но объяснит, что ваше желание греховно. Оно есть проявление похоти и по канонам Церкви такой брак невозможен. Это есть проявление власти духовной. А если вас взяли на краже и приговорили к заточению, то это есть проявление власти земной. Духовная власть устанавливает нравственный императив в обществе на основании Священного Писания и Предания, которые люди исполняют добровольно. Земная власть, к коей относится власть царская, поддерживает социальный порядок (и поддержание это принудительно) на основании закона, истекающего из этого императива.

Еще у преподобного Феодосия Киево-Печерского в его завещании мы находим, что Киево-Печерские наместники, не взирая на смертельную опасность, должны «рядить» князей, что и делал сам преподобный; так же поступали и древние столпы церкви святители Иоанн Златоуст и Василий Великий.

Никон был настоящим монахом. Некогда в Кожеозерской Боявленской пустыни «он испросил у игумена благословения жить в уединении и отправился на пустынный остров, где устроил себе келию и занимался рыбной ловлей, продолжая исполнять правило Анзерского скита» (Г. М. Зеленская. "Новый Иерусалим". – Д. Ш.). Речь идет об одиночном скитском житие на острове в условиях ледяного русского Севера. На этот подвиг мог пойти только инок, имеющий крепкое упование на Бога, человек с могучей волей и железным здоровьем. Такого богатыря и воздвиг Бог, чтобы напомнить русским государям и царедворцам о главном предназначении самодержавной Руси.

В 1652 году «Собор принял решение о переносе в Успенский собор Кремля мощей трех московских святителей, много пострадавших от светских властей за правду, веру и Отечество: митрополита Филиппа из Соловецкого монастыря, патриарха Иова из Старицкого Успенского монастыря и Патриарха Гермогена из Московского Чудова монастыря. За мощами святителя Филиппа положено было ехать Новгородскому митрополиту» (Зеленская Г. М. "Новый Иерусалим". – Д. Ш.).

Перед ракой с мощами святителя Филиппа молодой государь Алексей Михайлович принес покаяние за грехи царской власти.

22 июля 1652 года Новгородский митрополит Никон, по кончине патриарха Иосифа, был избран на первосвятительский престол. Первые четыре года святительства Патриарха считаются временем симфонии властей. В это время произошло многое, проложившее дорогу России на столетия вперед. Литургическое упорядочение богослужения (не реформа!), проведенное Патриархом, сразу очертило гигантскую православную Ойкумену с центром в Москве, которая сложилась как единое государство столетия спустя. Патриарх, пользуясь своим авторитетом, всячески препятствовал действию Соборного уложения 1648 года.

Митрополит Антоний (Храповицкий) писал: «…дружба Царя и Патриарха восстановила благообразие общественной молитвы, исправила Св. Книги, присоединила Малороссию, привлекла в Москву Патриархов и ученых, побеждала поляков и шведов и политически возродила Московию на степень величия III Рима…».

В 1657 г. Патриарх Никон закладывает Воскресенский монастырь "Новый Иерусалим" вне пределов царственного града Москвы – на берегах подмосковной реки Истры. У этого решения есть несколько интересных аспектов.

Жизнеописатель Патриарха Никона Иоанн Шушерин упоминает загадочные слова на царской закладной грамоте: «место сие изначально предуготовано Богом». Для некоторых исследователей эти слова послужили поводом для выводов о том, что идея вынесения Нового Иерусалима за стены Москвы относится к XVI веку. Ближе к истине, на наш взгляд, позиция Г. М. Зеленской, которая указывает на некую буквальность закладной грамоты. Истринские окрестности были не только уменьшенной топографической копией Святых мест Палестины, но уже изначально, до основания монастыря, имели деревянные храмы с соответствующим посвящением престолов: Рождества Христова, Воскресенский, Вознесенский, Ильинский (что соответствует храму Илии Пророка в Палестине).

Добавим, что положение Саввино–Сторожевского монастыря соответствует монастырю Саввы Освященного под Иерусалимом. Река Истра–Иордан течет, как и положено Иордану, с Севера на Юг. Возвышенности Елеона, Фавора, Ермона по сторонам света соответствуют своим палестинским прообразам.

Но главное, хотя отношения царя и патриарха были еще безоблачны, Новый Иерусалим покидает стены административного центра государства. В одном из обращений к царю патриарх признается, что знал: их добрые отношения будут недолгими. Ему не суждено было победить дух времени, ведь дело было не только в личности Алексея Михайловича.

Большинство «лучших людей», управлявших государством, мыслило абсолютно секулярно. Бремя III Рима – Нового Иерусалима с его нравственными обязанностями, с общественной жизнью, напоминавшей нескончаемое богослужение, было уже невыносимо. От этого и стремление не слушать голоса Церкви, а самим указывать ей, что и как делать.

В конце концов это стремление вершить дела духовные, размахивая мечем привели к трагедии – расколу. Все было умело списано на Патриарха Никона, но являлось полностью делом рук светской власти. И факты свидетельствуют об этом.

В вину Патриарху ставится неумелая книжная справа, приведшая к церковному расколу. Но первые справщики с Украины были вызваны государем в 1649 году.

В решении этом тогда принимали участие члены кружка ревнителей благочестия: духовник царя Стефан Вонифатьев и казанский протопоп Иоанн Неронов – будущий предводитель староверов. О книжной справе и участии в ней Патриарха написано много и достаточно подробно, но важно заметить, что Патриарх Никон, видя серьезность начавшихся церковных нестроений, вызванных упорядочением богослужения, разрешил вождю старообрядчества Иоанну (Григорию) Неронову служить по старым книгам при условии сохранения целостности церковной. Это произошло в мае 1658 года, а уже 10 июля Патриарх Никон навсегда оставил Москву и удалился в Ново-Иерусалимский монастырь, посвятив себя его строительству.

На этом, как пишет Митрополит Макарий (Булгаков): «деятельность Никона по исправлению церковных книг и обрядов навсегда окончилась».

Принцип церковной икономии несвойственен государственной власти. С упорством, достойным лучшего применения, начались преследования староверов.

В 1666 году Алексей Михайлович собрал Собор против Патриарха Никона, на котором низложенные турками восточные патриархи неканонично низложили Никона. После этого деяния они, восхитив власть патриаршую, указали Царю и Собору, что в отношении еретиков (т. е. старообрядцев) должно применять градские казни (т. е. уголовное право).

Так, из области богословских споров и церковных прещений дело перешло в область казней и заточений. В глазах народа такая политика демонстрировала полную переориентацию нравственных ценностей государства. Последствия были самые ужасные. Начались крестьянские – религиозные войны: Разинское и Соловецкое восстания. Причем разинские атаманы–старообрядцы приезжали в заточение к Никону, просить его благословения. Никон благословения не дал, но царю, просившему о прощении, писал, что за себя прощает, а за Церковь простить не может, о том предстоит судиться у Христа–Бога на Страшном суде. Зримым наследием царствования Алексея Михайловича явился церковный раскол, незримым – полная трансформация государственно-религиозной идеологии. Тут было уже не до византийского наследия…


ЭПИЛОГ

10 июля 1658 г. – день оставления Никоном патриаршего престола – день неслучайный. Это праздник «Положения Ризы Господней», когда Бог явил свою особую милость к Государям Московским, сочетав две свои святыни: Гроб и Ризу, чего не был удостоен даже Константинополь. Алексей Михайлович, не придя на патриаршую службу, проявил свое давнее пренебрежение не только Патриарху и благословленной им идее Москвы – Третьего Рима – Нового Иерусалима, но и к Богу.

Обычно историки сводят все к дурным личным качествам Патриарха, его «гордости». Но губительная историческая тенденция, пронизывающая столетия с разными царствованиями и патриаршествами, говорит об ином. Драгоценное откровение о Третьем Риме – Новом Иерусалиме, принесенное из Новгородской земли, Патриарх Никон унес на берега Истры–Иордана. В Москве оно было уже никому не нужным.

Уход из Москвы Патриарха знаменовал аксиому: если Москва не Рим, то там нет места патриаршеству, столь великими усилиями добытому при Борисе Годунове. Водворение Патриарха в Новом Иерусалиме как бы указывало, что отныне церковь существует в условиях государства, чуждого церковным интересам, подобно тому, как существует Иерусалимский патриархат.

Действительно, от Собора 1666 года до отмены Патриаршества дорога достаточно прямая. Об этом свидетельствует петровский «Духовный регламент» Феофана Прокоповича.

Но если из идеи православного государства изымался ее центральный смысл - служение Богу, то и само существование Самодержавия превращалось лишь во внешнюю форму, которая рано или поздно должна была рухнуть. О чем и предрекал Патриарх, говоря о судьбе царского рода. В царствование последнего государя из рода Романовых восстановление Патриаршества осознавалось народом церковным как насущная необходимость. Государю-страстотерпцу Николаю II пришлось буквально повторить то, что сделал Патриарх Никон- оставить престол.

Участники Поместного Собора 1917-1918 гг. посещали Ново-Иерусалимский монастырь.

При интронизации избранного Патриарха Тихона были использованы мантия, митра и клобук Патриарха Никона, взятые из Оружейной палаты.

Таким образом, Бог свидетельствовал о давнем споре царя и Патриарха о соотношении власти царской и духовной. Церковь без царства, хотя и в худых условиях, но существовать может, а вот царство без церкви- нет.

Патриарх Никон оставил нам загадку Нового Иерусалима. На подмосковной земле мы имеем точную копию храма Гроба Господня, с окружающими его подобиями святых мест- Русской Палестиной.

Новый Иерусалим- это не только пространственная икона Святой Земли.

Воскресенский собор согласно последним исследованиям Г. М. Зеленской являет собой также и образ Софии Константинопольской. Это и образ Горнего Иерусалима- грядущего града Откровения Иоанна Богослова. Но есть у него и еще одна функция, обращенная к грядущим земным временам. Ведь Патриарх Никон строил его восемь лет, находясь в опале, т. е. в тех самых идеологических реалиях, о которых сказано выше, стало быть, предвидел он и веровал, что наступят иные для церкви времена, когда Новый Иерусалим будет нужен.

На проходившем в июне 2006 г. международном симпозиуме «Новые Иерусалимы. Перенесение сакральных пространств в христианской культуре» американский византолог Роберт Остерхут в своем выступлении «Новый «Новый Иерусалим» для Иерусалима» сообщил о существовании межконфессиональной комиссии по реставрации иерусалимского Храма Гроба Господня. Сформирована она была еще до Второй мировой войны и действует до сего времени. Как следовало из доклада, задачей комиссии является не реставрация, а снос Храма Гроба Господня. В отношении последнего были употреблены эпитеты «эклектичная постройка» и «убогая декорация провинциального театра». Как ни странно, даже католические участники симпозиума выражали некое сочувствие идее такой «реставрации».

Были показаны проекты нового храма, в котором каждой конфессии будет отведено свое место. Архитектурный язык первого, еще предвоенного итальянского проекта прозрачен: вавилонская башня над погребальным ложем Спасителя, колокольни - минареты, охраняющие гигантский собор, напоминают о находящейся в Стамбуле плененной Святой Софии. Идея Ницше в камне: «Бог умер».

И, наконец, о последней загадке Нового Иерусалима.

В современных описаниях Успенского Собора Кремля есть некий экспонат, именуемый «шатром для хранения реликвий». Надпись на шатре гласит: «Божиею милостию по благословению и по повелению великого господина святейшего патриарха кир Филарета … при державе благоверного и благородного христолюбивого великого государя … Михаила Федоровича Всея Руси самодержца … в трое на десятое лето государства … в шестое лето патриаршества Филарета Патриарха Московского и Всея Руси зделанное бысть сия решетка в соборную церковь около Гроба Господня в лето 7133 го (1625 по Р. Х.) месяца сентября 30 дня». И шатер этот был пуст до 1913 года. В год 300-летия Дома Романовых он был перенесен и установлен над ракой Патриарха Гермогена. А где же первоначальное содержимое шатра?



Обсудить на форуме